Никита Кадан: Как художник я пытаюсь противостоять обману

5060
18 листопада 2016

В сентябре этого года в галерее Arsenal в польском Белостоке прошла выставка украинского художника Никиты Кадана "Кости перемешались".

Она была посвящена политике памяти в Украине, а ее работы были созданы на основе документации событий Львовского погрома и Волынской трагедии.

Часть работ проекта киевская публика уже видела в PinchukArtCentre в рамках выставки "Вина" про историческую ответственность после Второй мировой войны.

В скором времени выйдет каталог проекта. А 16 ноября в арт-центре Павла Гудимова "Я галерея" открылась выставка художника "Повторение забывания", также посвященная теме политики памяти.

УП.Культура поговорила с Никитой Каданом о тех манипуляциях, которые происходят вокруг документальных свидетельств, и о попытке искусства противостоять обману.

"Кости перемешались", вид экспозиции в галерее Arsenal, Белосток. Фото: Kacper Gorysz

Что было отправной точкой начала работы?

– С начала этого года я стал делать рисунки, основанные на архивных фотоизображениях, в основном 1930-40-х годов, связанных с террором и массовым уничтожением людей. Преимущественно, на нынешней украинской территории.

Это были изображения как жертв НКВД, так и жертв нацистов, Львовского погрома, польских и украинских жертв с Волыни (Волынской трагедии 1943 года, – УП.Культура).

Также там были известные фотографии Александра Винербергера, австрийского инженера, работавшего в Харькове. Это были фотографии людей, умерших от голода в Украине в 1930-х.

За этими изображениями, кроме зафиксированной реальности, кроме истории возникновения самих фотографий, стоят истории их последующего использования.

Изображения польских и украинских жертв с Волыни неоднократно становились предметом манипуляций. К фотографиям просто добавляли подписи "в пользу" одной из сторон, меняя местами палачей и жертв. Одни и те же изображения существуют в открытых источниках с различными подписями.

Работа "Заключенные" Никиты Кадана

Есть известная польская пропагандистская книга Александра Кормана о волынских событиях. На обложке книги самый известный фейк – дети прикрученные колючей проволокой к дереву. Описывалось это действие как преступление, совершенное УПА.

На самом деле фотография взята из журнала по судебной психиатрии 1920-х. Это давно разоблаченная подделка и она является буквальным символом всей этой борьбы картинок, борьбы изображений.

Под обложкой есть фотография, которая ранее, в 1946 году, была опубликована в пропагандистском издании УГВР (Українська Головна Визвольна Рада – орган управления освободительным движением, возданным по инициативе ОУН и УПА – прим. УП.Культура) с подписью "Б.Івахів, український селянин замордований у жорстокий спосіб польсько-більшовицькою бандою".

Но потом, уже в начале 2000-х, Корман берет оттуда картинку и добавляет подпись "Кароль Имах, поляк, убитый УПА". Внутри книги еще множество подлогов. Это – один из примеров, от которых я оттолкнулся.

Есть и случаи, когда украинская сторона выдавала изображения польских жертв УПА за изображения украинских жертв НВС (военная организация польского Сопротивления времен Второй мировой войны – прим. УП.Культура), или Армии Крайовой.  Есть фотографии Львовского погрома, которые тоже использовались в "войнах памяти" на этот раз российской стороной.

Украинское молчание или попытки списать все на "міське шумовиння" крайне способствуют такому использованию.

Работа "Крестьянин" Никиты Кадана

Делая рисунки по мотивам фотографий я поставил все эти изображения в один ряд, но убрал те характеристики, в которых я не могу быть уверен, как бы правдоподобно они не звучали в аргументации сторон конфликта. Получились изображения, названные просто "Крестьянин", "Партизаны", "Горожане", "Заключенные" и так далее.

– Для тебе было важно понимать эту истинность, правдоподобность?

Правдоподобность опасна, это главный инструмент лжи. Когда я берусь за фотоизображение, мне хочется понимать его происхождение, его историю и историю его использования.

Но в то же время я понимаю, что манипуляции проделываются людьми с соответствующим образованием и опытом, что я очень легко могу быть обманутым, как и огромное количество людей, которые пытаются разобраться, упираются в какой-то якобы неопровержимый фото-факт и дальше выстраивают свои позиции, свое мировоззрение, опираясь на него.

Одно дело, что я сам работаю с архивными материалами, а другое – что потом сажусь рисовать, а это уже очень самодостаточная деятельность, имеющая какой-то обсессивный характер, растущая из одержимости.

Картинка имеет собственную логику, она захватывает и ведет тебя. Возникает новый образ, в котором переплавлен, изменен уже существующий. И уже новому образу я даю имя.

Я понимаю, что я, скорее всего, обманут изображениями. Точнее, я обманут описаниями, но сам образ вызывает во мне доверие. Неверие в "Кароля Имаха" не означает автоматического доверия версии об "Б.Ивахиве".

Работа "Горожане" Никиты Кадана

Но образ истыканного штыком человека остается для меня абсолютно убедительным образом истории. Дальше, надеюсь, я смогу различить, работает ли с этим образом пропаганда или историческая наука.

Ты считаешь, что ты обманут как художник или как художник и гражданин?

– В том то и дело, что как художник я хочу уйти от обмана там, где легко могу быть обманут как гражданин.

Я чувствую, что меня пытаются обмануть как человека, который выстраивает свою систему политических взглядов. Как художник я пытаюсь противостоять этому обману.

То, что я ставлю изображения разных убитых с разных сторон в один ряд – это ключевая процедура. Набирание ряда и редукция описания.

Я не прячу источники и в то же время не заявляю о доверии к ним. Тем более для польских зрителей многие из этих изображений являются достаточно известными. А история манипуляций известна куда меньше.

В украинском сегодняшнем дискурсе ряд не полон, в нем присутствуют только "польсько-більшовицькі банди".

– Да, назовем это новым разогревом места идеологии. Еще это значит находиться в позиции реагирования – на российскую пропаганду или на новую "патриотическую мифологию" переживающей консервативный поворот Польши.

Украина в большой степени просто за ним следует, повторяя их утверждения, но "с обратным знаком". Око за око, манипуляция за манипуляцию, ложь за ложь.

Другое дело, что возможно произвести и собственный украинский консервативный поворот и оказаться в этом деле впереди соседей, как бы невероятно это ни звучало с учетом их "рекордов".

Работа "Пассажир" Никиты Кадана

Владимир Вятрович и Институт национальной памяти к такому повороту сознательно идут и, кажется, мыслят себя в режиме соревнования с польскими или российскими идеологами и пропагандистами. Реагируют на вызовы, но реагируют в том же регистре.

Они достаточно осознанно внедряют идеологизированную оптику, в которой по определению "наши мертвые лучше ваших мертвых". Историческая наука как таковая становится избыточной роскошью, оказывается "не на часі".

К этой выставке "Кости перемешались" ты оставил комментарий "Смотреть на историю прямо, не сквозь призму исторического мифотворчества". Этот пример, который ты описал и есть этим мифотворчеством?

– Это как взгляд медузы Горгоны, от взгляда которой ты каменеешь.

Если смотреть через зеркальный щит, который как-то меняет образ событий, то вроде бы ты можешь иметь дело с историей, а иначе она оказывается совершенно невыносимой.

Ты вроде и понимаешь, что, на самом деле видишь фальшивку, что слишком чудесным образом тебе повезло быть на стороне добра "по праву рождения". Ты и так на нужной стороне в этой сказке и можешь нравственно расслабиться.

Работа "Пассажиры" Никиты Кадана

Что способствует этому, внутренне политическая ситуация или только внешние факторы?

– Тут много разных факторов влияния. Конечно это "зачистка" украинского интеллектуального поля, провинциализация, тянущаяся со времен Российской империи. Уничтожается местная интеллектуальная жизнь, вместо нее создается суррогат – твердолобо-консервативный.

Уже потом этот суррогат может быть обращен против бывшей метрополии, но от родовой травмы это его никак не излечивает. Он как был, так и остается продуктом искусственной провинциализации.

Появляются отдельные люди, которые не хотят обслуживать этот суррогат. Иногда – по причинам внутренним. Порой – потому что находятся на территории более высоких интеллектуальных стандартов, попросту в западном академическом мире.

Мотивация бывает разной, но примеры адекватной самокритичной оптики встречаются. Но их по пальцам можно пересчитать – Ярослав Грицак, Андрей Портнов, Георгий Касьянов, Сергей Гирик и еще пару человек. И понятно, что это такой контр-мейнстрим украинской исторической науки.

Впрочем, учтите, что я человек из несколько другой сферы, и мой взгляд, скажем так, "читательский".

Историк Андрей Портнов, которого ты упомянул, написал текст о том, что есть те, кто формирует повестку, а есть та масса людей, которая "вдавливается куда ее вдавят".

– Я бы избегал термина "масса", потому что сейчас это скорее разрушенный субъект, что-то, что могло бы быть мыслящим сообществом, но в данный момент пребывает в состоянии раздробленном и атомизированном.

Я вижу руины на месте коллективного субъекта. Да, в разрушенном виде он податлив для манипуляций.

Среди тех, кто "формирует повестку" есть люди, которые пытаются проблематизировать подлоги, проблематизировать саму культуру "манипуляции с благими целями". Поставить под сомнение само благое патриотическое намерение. Иногда эти люди бывают довольно убедительны.

С другой стороны, их голосам явно не достает громкости.  И, конечно, у консервативно-популистких голосов доступ к аудитории гораздо больше.

В конце концов, "европейская идея", от которой Украина, вроде бы, еще не отказалась, требует самокритичной оптики по отношению к собственной истории и не приемлет лобовой мифологизации исторического нарратива.

Но много ли значит та самокритичность, которая воспринята лишь под давлением и является продуктом "стремления соответствовать"?

"Кости перемешались", вид экспозиции в галерее Arsenal, Белосток. Фото: Kacper Gorysz

Ты стипендиант польской программы Gaude Polonia, которая поддержала и выставку этих работ. Представляешь ли ты себе что-то подобное в Украине, когда государственная стипендия будет способствовать твоей работе, в том числе и над такой выставкой и темой?

– Нет, этого не представляю, практикую отдельность здесь.

Украинская система поддержки современного искусства пока что не просто слаба – она является имитацией. Это вроде евроремонта в разваливающемся здании, пустотелая декорация, в которой вообще никакая жизнь невозможна.

То, что какие-то художники, занимающиеся не декором и не идеологическим обслуживанием, здесь выживают и продолжают работать, – это из области чудес.

Но с другой стороны из этого вырастает некая культура самоорганизации, взаимоподдержки людей в художественной среде. Но понятно, что это происходит в очень небольших группах.

Работа украинских художников в западных институциях – это, с одной стороны, нормальная международность современного художественного процесса, а с другой – результат малоприемлемых условий здесь.

Экспозиция снарядов в Национальном Музее Истории Украины. Никита Кадан в соавторстве с историком, сотрудником НМИУ Антоном Богдаловым. Фото: Константин Стрелец

Но нет худа без добра – получив определенный опыт, в каких-то формах возвращаешь его сюда.

Свою работу я мог бы делать в разных обстоятельствах, украинских, польских, еще каких-то. Начал серию в Вене. В конце концов, это серия маленьких рисунков тушью, то, над чем можно работать и "в стол".

Выставка – да, ее скорее заинтересована была бы сделать западная, а не украинская государственная институция. Но ведь есть и не государственные.

Вообще, хорошо проходить между какими-то центрами власти, не притягиваясь ни к одному. Но повторяю, я так или иначе практикую отдельность, некую дистанцию, нужную чтоб увидеть "целое", "общую форму".

Экспозиция снарядов в Национальном Музее Истории Украины. Никита Кадан в соавторстве с историком, сотрудником НМИУ Антоном Богдаловым. Фото: Константин Стрелец

Ты еще можешь представить, что украинская государственная институция пригласит тебя с этой выставкой? Возможно Национальный музей?

– В Национальном художественном музее недавно была моя "Процедурная комната", работа 2009-2010 годов о милицейских пытках. Но ее подарил музею частный коллекционер. Так или иначе, принять ее - было решением музея

В Историческом музее была выставка – я делал вместе с сотрудниками этого музея экспозицию сотен снарядов из зоны военных действий. Это происходило в рамках биеннале "Киевская школа", которая предоставила всю возможную поддержку.

Институции это помогло, все сложилось удачно: какой-то художник с каким-то западным бюджетом что-то сделал.

Но когда этот художник пригасил Антона Шеховцова, исследователя крайне правых движений, чтобы он сделал доклад про ультраправых по обе стороны в украино-российском военном противостоянии и использовании данной темы в политической пропаганде, то директор музея Татьяна Сосновская немедленно отменила событие. Слишком острая тема, нельзя, это, мол, не для музея.

"Процедурная комната" в Национальном Художественном Музее Украины. Фото: Константин Рудешко

Это такая некая оккупация пространства?

– С моей стороны? Или музея?

Со стороны этого мифотворчества.

– Да. Как в советское время, так и сегодня такой музей мыслит себя инстанцией идеологического обслуживания. Только сама идеология заменена. И действует музей соответственно, основания влияют на характер действия, влияют на уровне рефлекса. То есть музей реагирует на опасность "естественным образом".

Здесь играет свою роль то, что современное искусство массово воспринимается как род безответственной игры, может дающей в итоге какие-то эффектные картинки. А потом происходит встреча с фактом, что произведения этого искусства могут  быть предельно конкретны в своих отношениях с реальным. Что они могут взять и зайти на территорию абсолютной ответственности.

Работа художника не может заменить работу историка. Но искусство может уловить тот "темный воздух сомнения", что находится между историческими событиями и нами.

Татьяна Безрук, специально для УП. Культура

powered by lun.ua