Живая библиотека Донбасса. Константин Реуцкий, правозащитник

154
27 листопада 2014

"Живая библиотека Донбасса" - серия историй про уроженцев Донецкой и Луганской областей, инспирированная одноименным проектом платформы культурных инициатив ИЗОЛЯЦИЯ, которая была вынуждена покинуть пространство арт-завода в Донецке после того, как 9 июня его захватили боевики. 

Март 2014 года. У ворот Крымского республиканского военкомата стояла группа людей. От холода некоторые переминались с ноги на ногу: шел третий час дежурства.

В этом военкомате удерживали активистов Автомайдана, приехавших в Крым поддержать митинги за единую Украину. Один из этих людей снимал происходящее на смартфон в режиме прямого эфира, флегматично комментируя бездействие охранников военкомата – "зеленых человечков" и казаков.

Это был луганский правозащитник Константин Реуцкий.

Позже, когда военные в черных масках с винтовками скрутили его и попытались отнять телефон, на который он снимал, он так же флегматично разжал пальцы.

Спустя несколько дней Костя уже проводил митинг перед воротами захваченного "зелеными человечками" министерства внутренних дел АРК, держа в руках плакат с фотографиями пропавших в течение марта активистов. Там же, неподалеку, стоял соорганизатор митинга, кинорежиссер Олег Сенцов, спустя два месяца задержанный ФСБ по подозрению в терроризме.

Через пару часов после митинга к Косте подошел сотрудник ФСБ и намекнул, что ему стоит поскорее уезжать из Крыма в Луганск и позаботиться "на всякий случай" о собственной семье.

Константин Реуцкий – один из основателей луганской правозащитной организации "Поступ". Именно "Поступ" с 2012 года занимался защитой по громкому делу нигерийского студента Олаолу Сунками Феми, которого обвиняли в покушении на убийство, хотя на самом деле на него самого в Луганске напали пятеро расистов, от которых пришлось отбиваться.

В апреле этого года Олаолу вышел на свободу с условным сроком, а "Поступ" в то время решал уже другую задачу: как избежать "крымского сценария" для Луганской области.

Когда в Киеве начался Майдан, люди вышли на улицы Луганска на следующий же день. Реуцкий стал одним из главных активистов революции: участвовал в митингах, пикетах до тех пор, когда в конце апреля ситуация в городе не стала слишком опасной.

Однажды правозащитник попытался вступить в диалог с руководством сепаратистов, и первый разговор даже увенчался успехом, но вскоре обстановка в городе кардинально поменялась, и Костя вынужден был уехать из родного города.

Теперь он регулярно ездит в зону АТО, снимает сюжеты для "Громадского телебачення", собирает информацию о ситуации в военных частях и помогает журналистам.

Я родился в Хабаровске, на Дальнем Востоке. В Луганск меня перевезли, когда мне исполнилось два года, и там я прожил 36 лет. Еще пару лет в школе учился в Хабаровске, но потом снова вернулся. Так что я почти коренной луганчанин, считаю его своим родным городом.

Учился на инженера-технолога в бывшем машиностроительном институте, который потом стал Восточноукраинским национальным университет им. Даля. После училища, перед институтом, работал слесарем широкого профиля на заводе имени Октябрьской революции "Луганский тепловозостроительный завод", крупнейшем в СССР предприятии по производству локомотивов.

Так что я, пожалуй, трушный донбассовец.

Да и рос я в восточных кварталах Луганска, на рабочих окраинах. Со мной рядом жили неплохие ребята, но в целом эта среда никогда не была мне близка. Людей готовили к прозябанию, к трудной жизни рабочего – такая была риторика в девяностые.

Несмотря на то, что в моем окружении было немало хороший людей – честных, не подлых, идеалистов – кое-кто из них стал в итоге сторонником сепаратистов.

Моя бывшая одноклассница однажды сдала меня "сепарам" во время одного из митингов. Это было в апреле: я снимал видео и общался с людьми возле захваченного здания СБУ.

Она подошла к так называемой самообороне, показала им на меня и сказала: вот, смотрите, свободно разгуливает украинский фашист.

Ко мне подошли, у нас была долгая беседа с этими людьми. Но тогда движение еще было разделено на "здание" - СБУ – и "улицу".

Так вот, в здании сидели вооруженные боевики, а на улице - просто массовка в поддержку, невооруженные, хоть и по-своему  опасные люди. Они не сильно контактировали друг с другом, у них были разные координаторы. "Здание" скрывало от "улицы" свои планы. Так что в тот день меня не тронули, а позже с той одноклассницей мы поговорили, подискутировали.

За последние годы люди в Луганске очень сильно поменялись. Многие изменились в худшую сторону, некоторые пошли по нормальному пути. Кто-то ушел в криминал, кто-то стал классическим люмпеном. А кто-то стал граждански активным человеком, идеалистом.

На самом деле в нашем луганском обществе много интересных людей. В соседнем доме со мной жил, например, Андрей Портнов, бывший глава секретариата президента, знаменитый коррупционер и организатор митингов за Януковича во время Майдана.

Я знаю его с детства.

К сожалению, он и некоторых моих друзей потянул за собой, даже одного лучшего друга детства. Хотя мы читали одни и те же книги, слушали одну музыку, у нас были одинаковые идеи о том, как поменять мир, но он в определенный момент выбрал другой путь.

Правозащитником я стал еще в конце девяностых. У меня и у небольшой группы знакомых были идеи об изменении общества, мы ощущали необходимость сделать что-то, чтобы общество вокруг стало справедливее.

После нескольких неудачных попыток устроиться на работу и создать бизнес, мы решили заняться общественной деятельностью и быть пусть не очень богатыми, зато полезными.

Мы начали с помощи беспризорным детям в 2000 году. Так появилась первая организация "Поступ". Работали на голом энтузиазме и вообще не знали, как это делается, но были полны филантропических порывов.

Познакомились с такими же людьми в Донецкой области, которые были готовы поделиться опытом, и открыли центр для бездомных детей.

Искали ресурсы, как правило, просто материальные – еда, средства обогрева. Получили почти бесплатную аренду помещения и там принимали детей, кормили, общались, лечили, и пытались как-то реинтегрировать в общество.

Тогда столкнулись с тем, что помимо гуманитарных проблем есть немало трудностей, связанных с нарушением прав детей. Увидели административную машину с коррупцией, воровством, и постепенно стали заниматься правозащитной деятельностью.

Автор фото - Анна Грабарская 

Правозащитник – это человек, который постоянно себя подставляет, скандалит и влезает в конфликты. В апреле этого года мы с товарищами  в Луганске попытались найти пути примирения, увидев, что конфликт можно решить мирным путем.

Основная часть требований, звучавших у протестующих, сильно перекликалась с требованиями протестующих на Майдане: честная власть, справедливое распределение ресурсов, контроль власти, реформа местного самоуправления, децентрализация.

Мы стали искать возможности договориться, выходили на разного уровня лидеров движения, беседовали с рядовыми протестующими.

Это было трудно, но не было случая, когда мы не приходили к какому-то общему знаменателю. Все начиналось с оскорблений, обвинений, но через 15-20 минут разговора мы понимали, что мы не враги, а враги у нас общие.

Мы уже пришли к определенному взаимопониманию с лидерами "улицы", но не могли найти выход на лидеров вооруженных боевиков. Мы видели, что они тоже ищут выход из этой патовой ситуации.

Насколько я знаю, представители украинского правительства тоже вели с ними переговоры и, как мне казалось, достигли успехов, потому что риторика стала меняться: "народный губернатор" Валерий Болотов со сцены делал заявления, которые не нравились многим на площади, о компромиссах, о том, что часть требований удовлетворена, и надо остановиться.

Мы хотели попасть в здание и поговорить с кем-то из "полевых командиров", и нам обещали, но все время пробрасывали. А однажды на одном из митингов нас в очередной раз опознали как "фашистов" и "Правый сектор", отдали в руки самообороне, и та завела нас в здание как пленников.

Но мы сразу потребовали встречи с руководством и объяснили, почему мы этого хотим. Дальше было несколько сложных часов разговоров о том, что мы ищем пути мирного урегулирования ситуации. Помню, наши друзья жутко переживали, пока мы не вышли из СБУ.

Увы, встретиться с Болотовым и другими медийными фигурами не удалось, зато поговорили с командирами. Один из них представился жителем Артемовска, бывшим СБУшником. Это был умный человек, и в конечном счете мы говорили о том, что цели у нас в большей степени общие – изменить общество и сделать его удобным для людей. Но ничего из этого не вышло. Люди, которые соглашались с нами днем, вечером зачем-то нападали на наших активистов.

Потом мы шли опять к этим людям, пытаясь понять что произошло, они возмущались и обещали наказать. А потом мы поняли, что это такой проброс.

К концу апреля третья сторона, вероятнее всего, увидела, что существует вероятность, что лидеры сепаратистов пойдут на компромисс с украинским правительством, и через границу поехало много оружия, казаков и российских добровольцев.

Оружие раздавали практически любому желающему, кто мог убедить в том, что настроен пророссийски. Ситуация вышла из-под контроля в том числе у Болотова и Ефремова и всех, кто это затеял.

Луганск – это город, который всегда обходили любые потрясения. Люди там просто не хотят никаких проблем и стараются избегать напрягов, поэтому они часто шли на поводу у местной власти, у правительства Януковича.

Сказали им выйти на митинг против фашистов, - они вышли, хотя они не понимают, о каких фашистах речь, но им не нужны лишние проблемы на работе. Да, это неприятно, но я могу понять мотивацию этих людей.

На самом деле предпосылок к развитию гражданского конфликта там не было. Когда мы организовывали протестные акции прошлой зимой, мы видели гораздо меньше ненависти и негативной реакции, чем в 2004 году. Не было готовности к силовому противостоянию, не было и обиды за некий украденный выбор, как это было во время "Оранжевой революции", когда людей заставили думать, что Майдан украл президента, за которого они проголосовали.

А в этом году уже всем было понятно, что Янукович - мудак. Мало кто был им доволен. Думаю, что люди хотели изменений, но боялись проявить позицию.

На "антимайданах" люди говорили о том, что они устали от того, что их два десятилетия обманывают, обворовывают, устали от чиновников и депутатов, которые врут, крадут предприятия и рабочие места, не дают им нормально жить и развиваться, устали от того, что город отдает все свои ресурсы в центр и потом клянчит дотации и субвенции.

Они хотели контролируемой подотчетной обществу власти, хотели видеть тех людей, которых они знают и понимают. В этом их требования были схожи с требованиями Майдана. Но те, кто все это затеял, убедили их в том, что все это они смогут получить только в том случае, если регион отделится от Украины.

Из дискурса тщательно удалялись все упоминания о Ефремове, Голенко и других чиновниках и политиках, которые и были виновны в разграблении региона. Проблемы общие, но решение этих проблем кто-то подсказал совершенно фантастическое.

Все это хорошо легло на традиционный паттернализм луганчан, которые готовы возмутиться, но когда уже терпеть нет больше сил, и не готовы к ежедневной кропотливой работе к изменению социальной среды, не готовы бороться с коррупцией, хамством чиновников.

Им дали волшебный рецепт: присоединимся к России – и все получите.

Луганск находится очень близко к границе. Но влияния России, как мне кажется, не ощущалось.

Пророссийские настроения никогда не были особо сильны. То есть все понимали, что продукцию некоторых бюджетообразующих луганских предприятий продают в Россию, что это рабочие места и доход. Но яркой пророссийской риторики я не замечал.

Были общественные организации, которые пытались навязать этот дискурс, и ряд политиков, которые старались укрепить связи с Россией, но в сравнении с Крымом вопрос присоединения к России не стоял никогда. Это было нечто  новое и не органичное для Луганска.

Автор фото - Анна Грабарская 

Любой город можно любить за то, что это твоя родина, место, с которым у тебя связана вся твоя история.

А еще люди: за них особенно любишь город. Я очень долго не  любил Луганск и хотел оттуда переехать. Меня бесило то, что там мало что происходит, незаметно какого-то развития, нет движения вперед. Власть традиционно ворует, а люди традиционно молчат и со всем мирятся.

Пожив в других городах, я понял, что эти люди мне ментально близки. Они достаточно спокойные, хоть я и усредняю.

Мне нравятся луганчане. Они флегматичные, терпеливые. Думаю, весь этот ужас затеяли не луганчане, хотя часть их и присоединилась к тем, кто поднял мятеж, и в большинстве своем это не лучшая часть луганчан.

Дело в том, что они привыкли терпеть унижения. Терпеливость – это и хорошая, и плохая черта.

Из Луганской области выехало огромное количество людей. В пик конфликта только из Луганска выехало 200-250 тысяч жителей, он остался почти пустой. Многие из этих людей писали и говорили при встрече о том, что они не могут простить себе того, что молчали в декабре и январе, что не выходили на акции в поддержку Майдана, хоть и были сторонниками реформ.

Кто-то боялся, кто-то не считал свое участие важным, поэтому они не выходили и не поддерживали нас. Если бы мы это сделали тогда, то все сложилось иначе.

Не знаю, готовы ли они что-то сделать сейчас, меняется ли их мировоззрение в этом смысле. Некоторые возвращаются, но сейчас там, на месте, поменять ничего невозможно.

Сейчас это тень того Луганска, который я знаю. Высказывать там альтернативную точку зрения опасно для жизни и этого никто не делает. Все стараются приспособиться под новые условия, потому что это единственная возможность выжить в этой ситуации.

Я вернусь в родной город только тогда, когда территория будет взята под контроль украинской армии. Правда, я думаю о том, что те люди, которые делали на меня и моих товарищей доносы, будут продолжать жить рядом с нами.

Некоторые из них, думаю, уже переосмыслили произошедшее, а часть переосмыслит позже.

Точно знаю, что моя одноклассница донесла на меня не со зла, не потому что она меня ненавидит – мы ведь до этого нормально с ней общались. Просто в какой-то момент она убедила себя в том, что я фашист и действую по указке Госдепа с корыстными целями.

Однако время уже показало, кто с какими целями действует. С этими людьми придется жить и общаться, говорить о том, как все на самом деле. И это принесет плоды в любом случае.

Журналисты, как и правозащитники, работающие "в поле", сейчас выполняют дополнительную роль медиаторов. Мы беседуем с людьми, выслушиваем, что у них накипело, и в процессе общения переубеждаем.

Бывало уже не раз, что те, кто нападал на нас и обзывал фашистами, потом становились нашими сторонниками.

Если общество будет готово заниматься такой медиаторской работой, это будет означать, что далеко не все потеряно. Это не непреодолимая пропасть. Примирения можно достичь.

powered by lun.ua